| про соционику |
[Jun. 2nd, 2005|12:56 pm] |
как я не крутила - в по соционике я Штирлиц. или Винни Пух.
в Штирлица никто не верит - особенно Достоевский. а в Винни Пуха верят - но только не Федор Михайлович.
КАК ДОСТОЕВСКИЙ И ШТИРЛИЦ ВЗОРВАЛИ МАКАРОННУЮ ФАБРИКУ
— А вы, Наташа, — Наполеон, — сказал он мне доверительно.
— В моей обширной психиатрической практике такое впервые, — хмыкнула я, не отрываясь от своих пробирок. — Себя в Наполеоны производили, это бывало. Но чтоб других! Это вы щедро.
Насчет психиатрической практики я почти не приврала: среди моих бывших знакомых попадались исключительные типы, через одного — мания величия. Почему я в конце концов ушла с кафедры и устроилась в частной химической лаборатории, арендовавшей подвальчик на территории макаронной фабрики.
Михаил Ефимович, начальник лаборатории, занимался огнетушащими порошками. И довольно успешно сбывал свои разработки за рубеж. Последняя его теория была — «взрыв как средство тушения пожара». И что-то у нас не взрывалось или взрывалось не так, как шефу хотелось. Вот он и пригласил этого Кравцова — для увеличения интенсивности труда.
Кравцов представился социоником. Задурил Ефимычу голову совершенно. Собрал всю нашу шарашку и прочел лекцию.
— Человечество, — говорит, — делится на шестнадцать типов. Одни типы в паре работают прекрасно, а другие, наоборот, отталкиваются, ссорятся и все портят. Соционика как раз изучает, как подобрать пары в коллективе, чтобы увеличить коэффициент производительности всего.
Короче, мы не так сидим. И стал он нас тасовать, словно квартет дедушки Крылова.
Но сначала через компьютер протестировал. Кучу болванских вопросов назадавал («Любите ли вы сыр?» — «да» — 3 балла, «нет» — 24 балла) и на всех ярлыки навесил: психотип Гамлет, психотип Робеспьер, психотип Дон-Кихот.
Я, значит, Наполеоном оказалась. Не люблю сыра. И ко мне за рабочий стол подсадили вместо старательной Верочки (психотип Гексли, любит сыр) разгильдяя Семирадского (психотип Бальзак, любит все).
— Нет, — сразу сказала я Семирадскому. — Даже и не думай! Спирт нам не для того даден, чтобы ты себе с утра настроение поднимал!
— Ну давай в обед тяпнем! — продемонстрировал Семирадский стремление к взаимопониманию и сотрудничеству. И толкнул меня под локоть, отчего жидкость в пробирке окрасилась вместо запланированного изумрудного в цвет портвейна «Приморский».
— Во, видишь! Случай — парадоксов друг! Так и совершаются открытия!
— Парадо-к-сов друг — гений, — париро-вала я, брезгливо принюхиваясь к пробирке. Пахло тоже почему-то «Приморским».
— Не уважаешь ты меня, — развалился в кресле Бальзак. — А ведь я твой дуал. Оптимальный партнер. Слыша-ла? Мы с тобой — диада. Союз взаимодополняющих партнеров. Ты ре-а-лизуешь себя, действуя по аспектам своей сильной функции, а я — по аспектам своей. Люди думают ментальными кольцами, а действуют витальными. Ты думаешь — я действую, я думаю — ты действуешь...
— Это с кем ты сейчас говорил? — переспросила я, прикидывая, что будет, если вылить пробирку в раковину. А вдруг взорвется? Вообще-то нам и надо, чтоб взрывалось…
Отвлек меня тихий плач за фанерной перегородкой. Я укрепила подозрительную пробирку в штативе и отправилась на разведку, предварительно предупредив своего дуала, чтоб не смел покушаться на спирт. У меня все записано!
— Слушаю, мой император! — заржал Семирадский. — Дрожание твоей левой ноги есть великий признак!
Плакала Верочка. Она не хотела быть Гексли. Она не знала, кто это такой.
— И потом, все — парами, а я одна. Шитиков — с Марейко, Семенова — с Куц…
— Как это — Семенова с Куц? — я выпала в осадок, что для химички вполне естественно. «Ис-сессно», — как говорит как раз Семенова.
— Ну… — высморкалась Верочка. — Этот соционик сказал, что Куц — Достоевский, а Семенова — Штирлиц. И что… Дальше я не помню.
— Дура ты, хоть и Гексли! — Семирадский — Бальзак заслонил своей бесцеремонной тушей дверной проем. — Это же элементарно! Они — дуалки. Достоевский — знаток человеческих душ. Информацию он воспринимает на суггестивном уровне…
Верочка опять начала всхлипывать. Ей не понравилось слово «суггестивный».
— Не реви! — Семирадский вытер заплаканное личико Верочки прямо ладонью. По-моему, он все-таки добрался до стратегиче-ских запасов. — Ничего тут страшного нет. Муза Михайловна Куц, в смысле Достоевский, и в самом деле все про всех знает и всем сочувствует. То есть трактует информацию по законам белой этики.
— Ага! — подключилась я. — Но Семенова-то все перетолкует по аспектам черной логики! Она же интриганка! Ей же все стараются ничего не рассказывать! А Музочке нашей платок на роток не накинешь…
— Что будет! Что будет! — мы потопали в загородку, где обустроились Штирлиц и Достоевский.
Муза Михайловна чертила какой-то график. Кира Семенова уютно дремала в кресле.
— Сказала, что запрограммировала себя на двадцать минут сна. Ей после короткого отдыха лучше думается, — умиленным шепотом проинформировала нас Музочка. — Второй час спит. Да и как не поспать? Дело молодое. Вчера в третьем часу ночи на «БМВ» к подъезду подвезли. Не иначе из казино…
Достоевский вздохнула не без зависти. Откуда у нее такие сведения — уму непостижимо. Штирлиц лишней информации не выдает никому, а живут дуалки в разных концах города. Экстрасенсорика, что ли? На суггестивном уровне.
— Пусть спит, работы пока немного, — продолжала журчать Муза Михайловна. — Я вот за Гамлета беспокоюсь. Диму Шитикова... Он же у нас медлительный такой… Нерешительный… Ему раскачаться надо. Вы знаете, девочки, Дима уже почти нашел решение. Но стесняется пока Ефимычу показывать… Вдруг где-то просчет? А тут ему в пару Жукова дали…
— Ваньку? — я совсем уже перестала соображать.
— Ну да, Ивана Алексеича… В смысле, маршала Жукова… Который Марейко, — запуталась и Муза. — А он же нам по конверсии до-стался. Командует. Ать-два налево! Дима тонкий, с ним так нельзя. Он солдафонства не выносит. Хотя Ивана Алексеича тоже можно пожалеть. Не маршал, конечно, но все-таки майор. Привык к субординации. А тут — Дима. На нем играть нельзя, он не военная флейта.
За моей спиной что-то тихо скрипнуло. Я оглянулась. Штирлиц таки освежила свои мозги сном и шпионски-незаметно смылась из комнаты. Ничего хорошего это внезапное исчезновение не сулило. У меня что-то задергалось под левой коленкой.
Так и есть. В коридоре раздались людская молвь и конский топ. Топал Жуков, то есть Марейко. Он удивительно напоминал конный памятник кому-то. Ну да, собственно Жукову. Но не тому, который Марейко, а маршалу. Вы когда-нибудь пробовали метаться в гневе? А строевым шагом? На это стоит посмотреть.
— Значит, я — «ать-два налево»? Солдафон? Тупая военщина? На флейте играю?
— При чем здесь флейта? — недоумевал Дима. Он был тучен и задыхался.
— Скажите еще, что и вы здесь ни при чем! — параллельно с Жуковым по коридору метался в гневе Михаил Ефимович. — Скрывать от меня свои разработки! Когда я весь на нервах! Когда заказчики оборвали все телефоны!
— Ать-два? Ать-два? — рычал Жуков, топая, как рота на плацу. — Субор-р-р-динация вам не нравится?
— Я все понял! Мне открыли глаза! — вел свою партию Ефимыч. — Вы хотите воспользоваться моими связями! Вы хотите один огрести все денежки! А я же вас финансировал! Предоставил реактивы и помещение! В конце концов, подбросил идею!
— Прикажи отрубить мне голову, Робеспьер! — Дима так горделиво вздернул подбородок, что я на секунду увидела на нем черный театральный плащ. Да еще и какая-то шпага билась о бедро. Или обо что там бьются шпаги, которых нет?
— А кто тут Робеспьер? — во-просила я пространство.
Пространство отозвалось бодрым голосом Семирадского:
— Да Ефимыч же! Ты вообще… Пол-лекции проспала или что?
Ну не то чтобы проспала, а как-то… Свойство у меня такое: если что-то кажется не заслуживающим внимания, то я отлетаю куда-то. Честно говоря, я и во время тес-тирования тыкала пальчиком наобум. Какой из меня Наполеон? Скорее уж гибрид Винни-Пуха с осликом Иа.
Отлетела — и прослушала, что Ефимыч у нас — психотип Робеспьер. Жуткое дело! Знай я, что начальник — Робеспьер, я бы в другое место нанялась. Романтика Революции — это не мое.
— Пойдемте, девочки, все-таки накатим! Рабочий день кончается, а мы еще ни в одном глазу! — Семирадский обнял меня и Верочку за плечи и ласково, но настойчиво повлек в наш закуток. Это было мое Ватерлоо. Мы накатили.
Бальзак философствовал на предмет того, что все вокруг нас — только человеческая комедия, и трепал Верочку по затылку, заставляя ее кивать, точно китайского болванчика из андерсеновской сказки.
— Эх, Гексля, Гексля, хороший ты человек, только неизвестно кто!
Наша с Бальзаком сомнительная диада превращалась в устойчивую триаду, что меня почему-то грело.
Утро в лаборатории началось с планерки. Она же летучка, она же пятиминутка. Слово взял соционик Кравцов, который все положенные полтора часа пятиминутки живописал преимущества своего метода, особенно упирая на высокие результаты, продемонстрированные парой Гамлет — Жуков в первый же день совместного сотрудничества. Ефимыч отряхнул со своих ног прах вчерашних раздоров и согласно кивал.
Во мне это натужное ликование разбудило здоровую подозрительность, направленную все больше в сторону парочки (извините, диады!) Штирлиц — Достоевский.
Надо бы Музе наступить на язык… Небось опять роман сочиняет, наш Федор Михайлович…
Федор Михайлович и в самом деле сочинял роман.
— Кирочка, Кирочка, я так волнуюсь… Вот Игорек с Антоном теперь работают вместе, а это же… Взрывоопасно! Вы же знаете, Игорек увел у Антона жену, такую рыженькую, Ирочку… Все очень переживали, потом как-то утряслось… Но, согласитесь, им очень тяжело видеть друг друга в такой непосредственной близости… Тем более, Игорек не знает, что Ирочка тайком все-таки бегает к Антону. Потому что Игорек — он, конечно, положительный, а Антон — это роковая страсть…
Короче, вы поняли: в этот день в лаборатории никто не работал. Потому что уже в одиннадцать утра Горький (психотип Игорек) бил морду Есенину (психотип Антон). Все прыгали вокруг, топчась по разбитым колбочкам, и пытались их растащить. Только Кира Штирлиц сидела в своем закутке и подпиливала ногти. Можно было не сомневаться, что ее отпечатков пальцев в этом деле найти не удастся.
Я, конечно, не тактик и тем более не стратег, но решение приняла единственно верное: сматывать удочки. Написала заявление и окинула прощальным взглядом свои штативы, где забытая пробирка зацветала какими-то сиреневыми цветочками, и Бальзака с Гексли, немыслимым образом устроившихся в одном кресле.
Так что уж и не знаю, как дальше этот подозрительный соционик Кравцов (психотип О. Бендер) протаскивал любимую теорию в жизнь. Но своего они с Михаилом Ефимовичем все-таки добились — лаборатория взорвалась. К чертовой ма-тери. Трое суток над городом летали вареные макароны по-флотски.
Хорошо еще, день взрыва был выходным, и вроде бы люди не пострадали. Семирадский с Верочкой точно не пострадали. Они в этот день бракосочетались.
Я была свидетелем. В треугольной шляпе. |
|
|
![[info]](http://l-stat.livejournal.com/img/userinfo.gif){kind=small}
cambala's journal
