опять про филфак
раз пошла такая тема. извините, если кто читал.

Подлость

В нашей студенческой группе было двадцать пять человек. Двадцать три были безнадежно влюблены в Сашу Гопака: двадцать две девушки и Виталик. Саша Гопак тоже был влюблен в себя, но пользовался взаимностью. Только мне было в лом разделять стадные чувства. Не зря на студсоветах я то и дело подвергалась критике за индивидуализм и отрыв от комсомольской жизни.
Гопак брезговал общественной любовью, как балованная общежитская кошка Дуська брезговала луковыми котлетками, — такие котлетки готовятся на общей кухне за три дня до стипендии. Брезгливо принимал факультетский Казанова знаки внимания: аккуратнейшим почерком переписанные конспекты, вязанные из деревенской шерсти носки-шарфики, кастрюльки с борщом и пламенные взгляды.
Однако положение обязывало. Время от времени на двери двести шестой комнаты общежития красовался полосатый Сашин галстук: знак того, что помещение временно занято под выполнение султаном супружеских обязанностей.
Временами ноблес оближ доводил Сашу до тихого остервенения. В такие минуты доступ к телу имела только я — существо с сердцем холодным и скользким, как лягушка. Мы удалялись от жара общественных страстей в прохладную сень общественного парка им. Щербакова и пили там свое одинокое свободолюбивое пиво.
— Чувства должны быть высокими и ненавязчивыми, — делился Гопак.
— А женщина должна быть гордой, — оригинальничала я.
— Я бы мог всю жизнь мечтать о прекрасной Незнакомке, а они…
— Каждый должен нести свой крест.
— Но не двадцать же два!
— Двадцать три. Ты забыл про Виталика.
При упоминании о Виталике Саша захлебывался пивом и кашлял. Но я не спешила постучать его по спине, чтобы мое дружеское прикосновение не было истолковано как очередное сексуальное домогательство.
— Сам виноват. Нельзя быть на свете красивым таким!
Гопак смотрел на меня подозрительно и отодвигался на дальний край скамейки. Слишком часто рассказывали ему про его красоту, а потом требовали поцелуев. Это ж никаких губ не хватит на столько поцелуев!
— На що тебе чорни брови, на що кари очи… — издевательски запевала я, и Саша успокаивался.
— Хорошо тебе, Наташка, ты страшненькая…
— Ладно уж, — я не обижалась. — Иди танцуй.
И Саша шел танцевать. Он занимался в институтском кружке народного танца, где, разумеется, был примой. Или примом? Наследственный талант скакать и прыгать, что запечатлено в фамилии. Все замирали, когда он в своих красных шароварах вылетал на сцену. Вьется чубчик кучерявый, глаза блестят, как начищенные сапоги; поперек лица — разработанная перед зеркалом запорожская улыбка. Ах!
Терпеть не могу народные танцы. Слишком много топота и визга.
Но на предновогодний концерт факультетской самодеятельности пришлось пойти. Комсорг поставила ультиматум: за необеспечение стопроцентной явки — выговор и отстранение от экзаменов. Я захватила с собой роман Маркеса и фонарик. Так что песни о Ленине и мелодекламация стихов Павла Беспощадного мне были абсолютно до фонаря. Может, и наоборот — песни были о Павле Беспощадном, а стихи о Ленине, я не вникала.
Вдруг весь первый ряд, где сидели мои однокурсницы, взорвался такими оголтелыми аплодисментами, что не помогла даже предусмотрительно заложенная в уши вата.
А? Что? Так и есть! «Гопак»! Исполняет Александр Гопак!
Наверное, это было здорово. Виталик плакал. Девчонки визжали. Однако, как ни странно, с цветами к триумфатору никто не побежал. Впрочем, не странно, — стипендию перед Новым годом нам не выдали, справедливо полагая, что на праздники основная масса разъедется по селам, подкреплять силы кровяной колбасой и варениками со сметаною. Так что на цветы никто не наскреб, — только на билеты до Андреевок, Валерьяновок и Диканек.
После концерта Саша отправился в общагу, сопровождаемый ликующей толпой поклонниц. Я принципиально пошла другим путем.
На других путях случаются странные встречи. Из дверей ресторанчика прямо на меня вывалилась подгулявшая компания. Судя по репликам, отмечали защиту диссертации. Диссертант совершенно не видел дороги, — не только из-за возлияний, но еще и по причине полудюжины букетов, которые безуспешно пытался удержать в руках. Ну, и налетел на меня.
— Поздравляю! — рявкнула я, едва удержавшись на ногах.
— Тыс-ща извинений! Тыс—ща! — диссертант покаянно расшаркался и сунул мне в руки один из букетов. Это были белые хризантемы — крупные и кудрявые, словно ухоженные болонки. Болонки в целлофане.
Мне никто еще не дарил цветов. Только папа в день рождения, сопровождая подношение сомнительными рассуждениями на тему, что и дурнушка имеет право чувствовать себя настоящей женщиной.
Мне никто еще не дарил цветов, — и я всерьез задумалась: что с ними делать?
Придумала быстро.
Вместо закладки на сто сорок восьмой странице «Ста лет одиночества» застряла случайная новогодняя открытка. Взрослая такая, без Деда Мороза: хвойная ветвь, свечи и два бокала шампанского.
Я пристроилась на скамейке бульвара и не торопясь вывела печатными буквами: «Покорена вашим ослепительным талантом. Вся в слезах восторга. Не ищите меня. Ваша Н».
У дверей общежития поймала за рукав пробегавшего подростка, — за скромную лепту в девяносто две копейки он выполнил поручение: отдал цветы вахтеру с просьбой вручить лично Гопаку.
После каникул Гопак был странно задумчив. На встречных женщин смотрел пристально и, выдержав паузу, отрицательно качал головой: «Нет, не то!» Однажды я застукала его у витрины универмага «Белый лебедь»: он испытующе взирал на красавицу-манекен в серебристой шубе. И опять покачал головой: «Нет, не то!»
Только спустя два месяца на двери двести шестой опять появился полосатый галстук.
Прошли годы, — как говорится в великой русской беллетристике. Мы встретились как-то в мае. Неважно где, в каком-то служебном коридоре. По старой памяти решили попить пива. Саша предъявил мне фотографии жены и сына, я — изображение своих двух кошек и собачки Сони.
— Славные у тебя зверьки.
— Красивая у тебя жена.
— Эх, Натаха! Одна у меня была в жизни… Незнакомка. Помнишь, концерт перед Новым годом?
— Ну.
— Мне через вахтера букет передали. Белые хризантемы. И открытка. Знаешь, она пахла такими тонкими духами…
«Сигнатюр» это были духи. Что в них тонкого? Вся группа душилась этим «Сигнатюром», пять рублей, Болгария.
— И слова… Какие слова! Сразу видно: настоящая женщина! Чуткая, но гордая.
Саша зажмурился и процитировал нараспев: «Покорена вашим ослепительным талантом. Вся в слезах восторга.»
— Не ищите меня. Ваша Н. — автоматически закончила я.
Гопак, как в старые добрые времена подавился пивом. В этот раз я позволила себе постучать его по спине. Но он отбросил мою руку с негодованием.
— Так это ты? Ты-ы?
Меня разобрал идиотский смех. Недопитая бутылка выпала из рук и покатилась по траве.
Гопак вскочил.
— Зачем ты это сделала? Нет! Зачем ты мне это рассказала? За что?
Я почувствовала себя грабителем с большой дороги. Оправданий Саша слушать не стал.
Легкими прыжками танцора удалялся прочь бывший Казанова. Я смотрела в его негодующую спину и думала:
«В конце концов, это единственная подлость в моей жизни. Прости меня, Саша».